Георгий Данелия - "Безбилетный пассажир " - Разное - Каталог статей - КиноРУ
Меню сайта
Категории каталога
Разное [73]
Словари [10]
Глоссарий терминов в области цифрового видео Словарь видеоэффектов и др.
Съёмка [35]
для начинающих
Сценарий [55]
Учебники, статьи по драматургии и др.
Режиссура [31]
Операторская работа [59]
Свет, коипозиция
Актерское мастерство [17]
Монтаж [49]
Звук [14]
Спецэффекты [14]
История кино [50]
Оборудование [18]
Программы [5]
Рецензии [5]
Интервyou [34]
Анимация [1]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта





stat24 -счетчик посещаемости сайта


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Четверг, 19.01.2017, 03:13ГлавнаяРегистрацияВход
КиноРу
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Статьи » Разное

Георгий Данелия - "Безбилетный пассажир "

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

   Лица, которые попытаются найти в этом повествовании мотив,
будут отданы под суд; лица которые попытаются найти в нем мораль,
будут сосланы; лица, которые попытаются найти в нем сюжет,
будут расстреляны.
Марк Твен. "Приключения Гекльберри Финна"

ПРИЗНАНИЕ

Когда я сдавал фильм "Не горюй!" художественному совету "Мосфильма", мне велели написать, что действие происходит в прошлом веке, а не сейчас.
- Зачем? Это и так видно.
- Для заграницы. Там не поймут.

Писать такой титр не хотелось, и я уговорил Михаила Ильича Ромма, голос которого очень любил, сказать это за кадром.

"Было это в конце прошлого столетия в солнечном черепичном городке. А может, этого и не было… Нет, пожалуй, все таки было", - звучит теперь в начале фильма голос моего учителя.

Воспользуемся этой фразой: "То, что написано в этой книге, было со мной в прошлом столетии. А может, этого и не было…"

ДОРОГИ, КОТОРЫЕ МЫ ВЫБИРАЕМ

- Надо отдать его во ВГИК. - сказал отец, когда я окончил школу.
- Почему во ВГИК? - спросила мама.
- А куда его, дурака, еще девать?

Отец мой, метростроевец, считал работу в кино несерьезным занятием и предложил ВГИК (Институт кинематографии) как крайний вариант.

- Там хотя бы блат есть, - сказал он.

Блат, действительно, был. Мама работала на "Мосфильме" вторым режиссером и знала многих мастеров ВГИКа, а муж ее сестры, знаменитой актрисы Верико Анджапаридзе, кинорежиссер Михаил Чиаурели снимал фильмы о Сталине и был тогда одним из самых влиятельных деятелей кино. Но поступать во ВГИК я отказался - блат был чересчур явным. И к тому же никакой тяги к режиссуре у меня не было, - как, впрочем, и ни к чему другому. Кроме джаза. (О джазе расскажу потом.)

- Но в какой нибудь институт поступать надо обязательно, - сказала мама. - А то тебя в армию заберут.

В армию мне не хотелось. Мой приятель Женя Матвеев собирался в архитектурный, и я решил идти с ним - за компанию.

ЦВЕТОК НА ОКНЕ

В Московском архитектурном я учился без особых провалов и достижений. Но рад, что окончил архитектурный, - мне там было интересно… (Лекции читали замечательные профессора, и было много симпатичных, талантливых ребят.)

У нашей группы было два мастера - Юрий Николаевич Шевердяев и Михаил Федорович Оленев. Шевердяев - элегантный, спортивный, ведущий архитектор (по его проекту построен кинотеатр "Пушкинский", где прошли все премьеры моих фильмов) - был очень занят и появлялся у нас нечасто. А Оленев - скромный, похожий на сельского учителя - был все время с нами.

Михаил Федорович Оленев был очень болен, и мы старались не задерживать его долго у своих подрамников, чтобы он не уставал. Но он все равно каждый раз засиживался с нами допоздна - увлекался. Он накладывал на чертеж кальку, брал свой любимый мягкий цанговый карандаш "Кохинор 6В", думал и по кальке правил проект… А потом рисовал возле здания для масштаба что нибудь забавное: бородатого старика на самокате, пожарника на качелях, афишную тумбу, на которую задрала ногу собачка… Мне, когда я проектировал южный вокзал, он нарисовал шарманщика на перроне, а в небе - глазастый вертолет, с которого спрыгнул парашютист в железнодорожной форме…

Михаил Федорович умер. Гроб стоял в институте, в большой пустой комнате. Ночью мы с моими друзьями Олегом Жагаром и Димой Жабицким, как это положено, дежурили у гроба. На стене висела картина Михаила Федоровича: открытое окно, на подоконнике глиняный горшок, в горшке - цветок, за окном ровное небо. Все скупо и просто… Но там, за окном, было столько воздуха и столько радости, что я заплакал.

ПЕРСТ СУДЬБЫ

После архитектурного по распределению я попал в ГИПРОГОР (Институт проектирования городов), в мастерскую перспективной планировки. Мы решали, как должны развиваться города страны в течение ближайших двадцати пяти лет. Но пока мы в Москве чертили - они на месте строили. Мы не знали, что они строят, - а им плевать было на то, что мы чертим.

Поначалу я был полон энтузиазма, засиживался на работе по вечерам и порученную мне работу выполнил на месяц раньше срока. Ожидая похвалы, представил чертеж главному архитектору. Тот взял черный карандаш и стал чиркать прямо по чертежу: "Тут надо так. А это надо вот так". Мог бы хоть кальку подложить… Стереть его чертов карандаш мне не удалось, и пришлось чертить все заново. Через неделю принес со всеми исправлениями, а он опять чиркает: "Здесь надо так. А здесь - так…"

Снова переделываю - опять не то.

В курилке мне объяснили:
- Когда срок сдачи?
- Пятнадцатого.
- Сдай проект тринадцатого, и все получат премию. А будем сдавать за месяц до срока, на месяц сократят сроки. Понял?
Я понял.

Приходил на работу к девяти, отмечался и шел курить. Потом шел в мастерскую, что то чертил для приличия (под бесконечный рассказ чертежницы Зины о подлостях соседки Люси) и шел курить. Потом играл в морской бой с экономистом Маргулисом (под рассказ Зины о Люсе), слонялся по мастерской, потом еще чуть чуть чертил (под Зину о Люсе)… И шел курить. И так до без четверти час. Точно без четверти приходил Олег Жагар, который работал в соседней мастерской. Мы съедали бутерброды, запивали чаем и ровно в час - за проходную. Гулять.

В тот судьбоносный день идем, гуляем - видим: под забором лежит пьяный. Нестандартный: в макинтоше, берете, очках и галстуке. И при часах. Могли бы и мимо пройти, но - не прошли.

- Надо разбудить, - сказал Олег, - разденут этого интеллигента. Эй, коллега!

Интеллигент открыл глаза, сел, огляделся, соображая, где он, и тупо уставился на нас.

- Домой иди, пока в вытрезвитель не забрали, - сказал Олег.
- Я не пьян, - прохрипел интеллигент, - я отдыхаю…

Он вытащил из кармана скомканную газету, расправил ее, снова лег и сделал вид, что читает.

Если бы тогда этот тип не попался нам на глаза, может быть, моя жизнь на следующие полвека сложилась бы иначе. Не было бы бесконечных бессонных ночей и сердечных приступов, не выкуривал бы три пачки сигарет в день, не увидел бы полярное сияние в Арктике и миражи в Каракумах, внучки не хвастались бы тем, что они - мои внучки, композитор Гия Канчели не подарил бы мне заграничную курточку из чистого хлопка, и не писал бы я сейчас эту дурацкую книжку.

Пьяный читал "Советскую культуру", а там был заголовок: "Мосфильм объявляет набор на режиссерские курсы".

Я купил газету и узнал, что при "Мосфильме" решили организовать высшие режиссерские курсы. На эти курсы будут принимать людей смежных профессий - художников, писателей, театралов, музыкантов… и архитекторов. Стипендия - сто тридцать рублей! А у меня в ГИПРОГОРе зарплата - девяносто.

- Ну какой из тебя режиссер? - сказала вечером мама. - Ты же видел режиссеров. Знаешь, какие они.

Режиссеров я видел, и очень многих. До войны мы жили в бараке в Уланском переулке. Жили роскошно: у нас была большая комната (21 кв. м) и отдельный вход. Когда из Тбилиси приезжали Верико и Чиаурели, они привозили вино, всякую снедь и звали к нам своих гостей. Мама готовила вкусную грузинскую еду, и у нас побывали и Эйзенштейн, и Пудовкин, и Довженко, и Рошаль, и многие другие классики. Все они были яркие, колоритные личности и излагали свои мысли образно, красиво и очень складно.

Когда мне было лет пять, мамина подруга Аллочка на ночь вместо сказок рассказывала мне историю Римской империи. Когда мы добрались до Цицерона, я представлял его себе в виде Григория Львовича Рошаля - в берете, очках, при бабочке, но в тоге (Рошаль у нас бывал чаще других).

Мама была права - мне до Цицерона далеко. Я до сих пор даже короткий тост складно произнести не могу. (А еще грузин.)

Я объяснил маме, что не собираюсь быть режиссером постановщиком. Хочу стать вторым режиссером, как она, и не хочу до гробовой доски слушать про Зинину соседку Люсю. И что стипендия на курсах сто тридцать рублей.

- Давай попробуй, - согласилась мама. - Но сейчас это будет очень сложно.

Времена изменились. Чиаурели за пропаганду культа личности услали в Свердловск. Директором "Мосфильма" стал такой же любимец Сталина, лауреат шести Сталинских премий Иван Пырьев. И если Пырьев узнает, что я племянник ненавистного конкурента Чиаурели, то он меня и близко к курсам не подпустит. Так что, чем меньше людей будет знать, что Георгий Данелия - сын Мэри Анджапаридзе, тем лучше.

Мама позвонила кинорежиссеру Михаилу Калатозову, которого знала еще по Тбилиси, сказала, что сын собирается поступать на режиссерские курсы, и попросила посмотреть, есть ли у него какие нибудь шансы.

На следующий день в курилке Олег Жагар меня консультировал. В отличие от мамы, он мое решение сразу одобрил:

- Раз в башке щелкнуло, то валяй. Чтобы потом не жалеть.

Жагар, фронтовик разведчик, на десять лет старше меня, был эрудированным и умным человеком, и я с ним считался.

- Давай подумаем, что Калатозову говорить… Он обязательно спросит, почему ты решил поменять профессию. А ты?
- Скажу, потому что здесь тоска зеленая.
- Ни в коем случае. Говори, что ты с детства мечтаешь быть кинорежиссером, что это твое призвание. Что любишь литературу, музыку, живопись, театр, а кино - искусство синтетическое и все это аккумулирует. Ну, живопись и литературу ты более или менее знаешь… Как с музыкой?
- Не ахти… Мелодии помню, могу даже напеть, но что чье…
- А ты там не пой. Говори, что твой любимый композитор Бетховен, "Героическая симфония". "Героическая" - верняк. Ну, и Прокофьев. Да, а в литературе не забудь "Не хлебом единым" Дудинцева. Сейчас это модно.

…В субботу я пошел к Калатозову. Михаил Константинович - высокий вальяжный шестидесятилетний грузин с бархатными карими глазами - усадил меня в кресло, сам сел напротив.

- Решили поменять профессию? Зачем? Архитектор - замечательная специальность.

Он был со мной на "вы", хотя и знал с детства: я дружил с его сыном Тито.

- Я люблю живопись, литературу, музыку и театр. А кино - искусство синтетическое и все это аккумулирует.

Калатозов одобрительно покивал.

- В самодеятельности спектакли ставили?
- Нет.
- Играли?
- В спектаклях? Нет, в спектаклях не играл.
- А где?
- В капустнике, в цыганском хоре пел. В институте.
Пауза.
- Фотографией увлекаетесь?
- Нет.
Снова пауза.
- Пишете? Рассказы, заметки…
- Нет.
- Стихи?
- Сейчас уже нет.
- А когда?
- В детстве сочинял какую то бестолочь… Но мама очень гордилась.
- Ну ну, - заинтересовался Калатозов, - прочтите.
- Да не стоит…
- Прочтите, прочтите.
И я прочел:
Во мгле печальной на горе стоит Чапаев бледный.
Погиб Чапаев в той реке, погиб он, незабвенный.
Врагу за это отомщу и силу нашу покажу,
И выскочат из Троя четыреста героев.
- "Трой" - это троянский конь, - объяснил я. - Мне тогда мамина подруга Аллочка про него рассказала.
"Господи, что я несу!"
- М да… - Калатозов тяжело вздохнул. - А Чапаева Бабочкин сыграл неплохо…
Пауза.
- Вы сказали, любите музыку… - наконец спросил Калатозов. - Сами музицируете?
- Немного.
- На фортепьяно?
- На барабане.

Пауза затянулась. Всемирно известный режиссер сложил руки на груди и задумался, а я с тоской смотрел по сторонам. В этой комнате мне все было знакомо: и фотография, где Калатозов снят с Чаплиным (во время войны Михаил Константинович был представителем Экспортфильма в США). И тахта, покрытая шотландским пледом, и картина над тахтой - красивая молодая женщина в кресле. Женщина с картины смотрела на меня с сочувствием. Я легонько подмигнул ей: не переживай, родная. Я все понял, сейчас уйду.

- Иностранный язык знаете? - придумал еще один вопрос Калатозов.
- Нет.
- Вы молодой. Надо выучить.

Я встал.
- Обязательно выучу. Я пойду, Михаил Константинович. Извините. Спасибо.
Калатозов тоже поднялся.
- Я провожу.
Он вышел со мной на лестничную площадку и нажал кнопку вызова. Загудел лифт и, не доехав до нас, остановился - перехватили.
- Парфеноны и Колизеи, Гия, стоят тысячелетия. А кино что - целлулоид, пленка. Зыбкий материал. - Калатозов вздохнул.
- Ой, Михаил Константинович, - вспомнил я, - извините, я у вас на столе папку оставил!…

…Через десять минут Калатозов внимательно изучал содержимое папки, а я в кресле напротив напряженно ждал приговора.

Последние дни я, готовясь к визиту, с утра до вечера рисовал жанровые картинки и сделал, как мне казалось, забавную раскадровку чеховского "Хамелеона".

Досмотрев, Калатозов закрыл папку, откинулся в кресле, сложил руки на груди и задумался.

"Не понравилось", - понял я и стал непослушными от перенапряжения пальцами завязывать тесемки на папке. Тесемки не поддавались.
- Дайте мне, - Калатозов отобрал у меня папку и сделал аккуратные бантики. - Это вы сдайте в четыреста двенадцатую комнату на "Мосфильме". Узнайте, что там еще надо. На экзамене я вас спрошу, почему вы хотите стать режиссером. Ответите, как сегодня мне. Маме привет.
- Спасибо, Михаил Константинович!

В дверях он меня спросил:
- А почему вы мне эти рисунки сразу не показали?
- А вы не спросили, рисую я или нет.

Ы ФЫНЬ

Прошло два месяца. За это время я сдал в приемную комиссию рисунки и все, что было положено, и с "Мосфильма" ко мне на дом пришла бумага, что я допущен к собеседованию.

А в ГИПРОГОР вслед за ней пришла другая бумага: официальное приглашение в Китай.

Месяцев шесть тому назад в ГИПРОГОРе появилась китаянка, которую прислали к нам на практику. Звали ее Ы Фынь. На вид ей можно было дать то двадцать пять, то сорок - в зависимости от освещения. Сначала ее водил по институту сам директор института, потом ею занялся главный архитектор. Главный архитектор перепоручил ее начальнику нашей мастерской, а через неделю китаянку сплавили мне, как самому молодому.

- Чему она у меня может научиться, я сам еще учусь! - пытался увильнуть я.
- Пусть делает то же, что и ты.
- Трудно будет ей без тренировки курить на лестнице с девяти до шести.
- Кончай острить. Это комсомольское задание.

Ну, раз комсомольское… Я подумал и поручил Ы Фынь перечертить детальный план города Красноуфимска, схемой расселения которого занимался в то время. Думал, со всеми коммуникациями и сараями ей месяца на два работы хватит.

Она предъявила мне чертеж через десять дней. Глаза у нее были красные, а план начерчен хоть и неумело, но аккуратно и досконально. Тогда я дал ей план другого города, в три раза больше. И еще - взял из красного уголка гипсовую голову Диадумена, принес из дома подрамник, ватман и показал, как надо рисовать. Днем Ы Фынь чертила, а вечером, после работы, рисовала. Диадумен в ее исполнении смахивал на китайца.

Через некоторое время я должен был ехать в командировку. Я сказал своей подопечной, что уезжаю в Красноуфимск, а с ней будет заниматься старший архитектор Нелли Зурабовна.

- Нет. Я ехать с тобой, - заявила Ы Фынь. - Я тоже чертила Красноуфимска.

Я доложил начальству, что китаянка намылилась ехать со мной.

- Нельзя. Это закрытый объект.
- Так ей и сказать?
- Нет. Ей скажи, что там русский мороз, дом приезжих и нужник во дворе!

Так я ей и сказал. Ы Фынь строго посмотрела на меня:

- Я мороз не боюсь! И нужник не боюсь! Я три года командира партизанского отряда!

Командира не командира, но уехал я без нее (об этой поездке расскажу отдельно).

А потом был ХХ съезд, где Хрущев разоблачил культ личности. В газетах еще ничего не появилось, но все уже что то слышали.

С утра в мастерской никто не работал. Пока еще полушепотом делились услышанным: оказывается, Сталин был параноик. Провокатор. Агент царской охранки. Еврей. Японский шпион… Кто то вяло не соглашался: "Сталин ничего не знал о репрессиях. Он ошибался…"

Фынь сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Слушала, слушала и вдруг что есть силы грохнула кулаками по столу и крикнула:

- Мао Цзедунь никогда не ошибаться! Никогда! - и убежала.

Несколько дней она не появлялась. Потом явилась как ни в чем не бывало, и все пошло по прежнему: днем чертим, вечером рисуем.

В общем, я к ней привык. Она мне была симпатична: вежливая, скромная и очень обязательная. Она ко мне тоже привыкла и приглашала в гости:

- Георгия, приходи ко мне дома. Будем пить чай, веселиться и фотографироваться.

А я, на всякий случай, не иду, - китайцы хоть и наши друзья, но все таки иностранцы. А тогда к иностранцам в гости ходить очень не рекомендовалось.

Вызывают меня в комитет комсомола:

- Данелия, тебя твоя китайка чай пить приглашает. Почему не идешь?

Уже настучал кто то.

На следующий вечер после работы я купил букетик цветов и поехал к Ы Фынь. Жила она в однокомнатной квартире с казенной мебелью. Мы выпили чаю со сластями из гастронома, она рассказала анекдот про Трумэна, я - про грузина и армянина, посмеялись. Потом она взяла фотоаппарат, мы вышли на улицу, она сфотографировала меня, я - её, попросили прохожего, он сфотографировал нас вместе. И разошлись, точно выполнив программу: выпили чай, повеселились, сфотографировались.

Так Ы Фынь проработала у нас полгода, и ей пора было уезжать. Мы собрали деньги, купили в подарок электрический самовар и устроили в мастерской прощальный сабантуй. После сабантуя Ы Фынь попросила, чтобы я ее проводил, и по дороге, в метро, спросила, не хочу ли я поехать в Китай. На три года работать. С женой и дочкой.

- Спроси семья. Утром позвони. В семь. В восемь меня посольство везти аэропорт.
- Хорошо, позвоню. А кем я там буду работать?
- Будешь моя советника.
- А ты кто?
- Министра строительства.
- ?!!

Дома я посоветовался и на следующий день ровно в семь утра позвонил Ы Фынь и сказал, что согласен.

На работе, когда я сообщил, что Ы Фынь министр строительства Китая, все решили, что я шучу. Но начальник мастерской занервничал и успокоился, только когда позвонил в Госстрой и выяснил, что министр строительства Китая - мужчина.

А через две недели из Китая пришла бумага - официальное приглашение - на Данелия Георгия Николаевича.

- Может, она замминистра? - снова заволновался начальник мастерской. - Или министр какой нибудь провинции?…

Я до сих пор не знаю, кем была Ы Фынь, но тогда решил: не попадаю на курсы - еду в Китай.

ЭКЗАМЕНЫ

- Подождите в комнате отдыха актеров, - сказала секретарша, когда я назвал свою фамилию. - Вас вызовут.

В комнате актеров сидели, ходили, курили, стояли, прислонившись к стене человек двадцать абитуриентов. В основном это были театральные режиссеры - некоторых я узнал. Обсуждался только что вышедший на экраны бельгийский фильм "Чайки умирают в гавани". Говорили они очень складно, красиво и непонятно. Ссылались на источники, про которые я не слышал, употребляли термины, которых я не знал. Я даже не понял, хвалят они фильм или ругают.

"Куда ты лезешь, Данелия? - сказал мне внутренний голос. - В Китай, брат, в Китай!"

Но тут меня вызвали.

Большая комната была освещена неоновыми лампами, излучающими холодный синий свет (неоновые лампы только только появились, и я их увидел впервые).

В первом ряду за длинным столом сидели ведущие мастера советского кино: Пырьев, Довженко, Ромм, Юткевич, Калатозов, Рошаль, Александров, Трауберг, Дзыган, Зархи. Во втором ряду - просто мастера советского кино: Арнштам, Роом, Столпер, Птушко, Юдин, Барнет, Пронин, Швейцер… А в глубине у стены стояла "шушера": Самсонов, Басов, Гайдай, Рязанов, Азаров, Чулюкин, Карелов, Алов с Наумовым и другие. Всего экзаменаторов было человек пятьдесят. И все синие от неонового света.

Посередине комнаты стоял круглый столик и стул. На столике - графин с водой и стакан.

- Садитесь, Данелия, - доброжелательно сказал Рошаль.

Я сел и уставился на Пырьева, который листал мои рисунки.

- Георгий Николаевич, почему вы решили поменять профессию? - спросил Калатозов, как договорились.

А я вдруг понимаю, что ни слова сказать не могу. Все забыл. То ли культурный шок, полученный в предбаннике, меня подкосил, то ли количество и цвет экзаменаторов.

- Выпейте воды, - сказал Рошаль.

Я налил воды в стакан, выпил.

- Ну, так почему вы решили стать режиссером? - мягко повторил свой вопрос Калатозов. - Ведь архитектор - тоже интересная профессия.

- Да, - согласился я, - Парфеноны и Колизеи стоят века, - с ужасом понял, что говорю что то не то, и замолк.

"В Китай! В Китай!!" - напомнил внутренний голос.

- Скажите, а вы любите литературу, музыку? - подсказывает Калатозов.

- Да… - наконец, вспомнил я, - а кино - искусство синтетическое. А я люблю и театр, и литературу, и живопись, и музыку. А кино все аккумулирует.

- А почему бы вам не поступить в Суриковское? - спросил Довженко, которому Пырьев передавал рисунки. - Вы неплохо рисуете.

- Потому, что кино - искусство синтетическое, - пошел я по второму кругу. - А я театр люблю и литературу, и музыку. "Апассионату" Бетховена и "Героическую", и Прокофьева люблю, и Дудинцева, и оперетту… - не смог я вовремя остановиться.

Дальше я толком ничего не помню. Что то меня спрашивали… Что то я отвечал…

А вечером, когда мы с женой уже строили китайские планы, со студии позвонила счастливая мама. В коридоре "Мосфильма" она встретила Самсона Самсонова и как бы мимоходом спросила:

- Ну, что там на экзаменах? Были способные?

- Было несколько. Кстати, и одного грузинчика приняли. Нам с Иваном (имелся в виду Пырьев) его рисунки понравились.

"ЦЫГАНОЧКА"

В результате на курсы взяли четырнадцать человек. Из четырнадцати десять были театральными режиссерами, а четверо нет: инженер, психолог и мы с Егором Щукиным - архитекторы.

Театральные режиссеры говорили, что абсурдно учить нас всех по одной программе. Это все равно, что учить одному и тому же человека, который играет Листа, и человека, который еще не умеет сыграть гаммы. Может быть, они были правы. Все, что касалось работы с актерами, мизансцен и теории Станиславского, они, конечно, знали лучше. Но что касается кино…

Я с детства околачивался на съемочных площадках - каждое лето мама брала меня с собой в экспедиции. И в массовках снимался - и когда был ребенком, и потом, когда учился в школе, и когда учился в архитектурном. А в фильме "Георгий Саакадзе" даже сыграл в эпизоде - с репликами! Мне тогда было десять лет. Поэтому как снимается кино на практике, какое это муторное занятие, думаю, я знал лучше, чем они.

Раз уж упомянул фильм "Георгий Саакадзе", расскажу, чем он мне запомнился. Когда фильм в сорок третьем вышел на экраны в Москве, я повел весь двор смотреть на меня в кино. А меня там не было: оказалось, что мой эпизод вырезали. Сняли, похвалили и вырезали. (А мама не решилась мне об этом сказать.)

Но съемочной группе "Георгия Саакадзе", думаю, что я запомнился совсем другим эпизодом. Недалеко от Тбилиси снимали батальную сцену: сражение грузин с турками. Детей в армию не брали, но, используя родственные связи, я выклянчил форму, шлем и меч. И даже коня! Но, пока я бегал по инстанциям, грузинская амуниция уже кончилась, и мне пришлось стать турком.

Лошадьми фильм обеспечивал кавалерийский полк, но их не хватало, поэтому турецкую конницу добирали где возможно: и на конзаводе, и у местных крестьян, и даже в цыганском таборе. Мне досталась "цыганочка". Позже, когда я увидел иллюстрации к "Дон Кихоту", я понял, что Росинанта рисовали именно с нее. Но Росинант был флегматик, а моя цыганочка все время скалила зубы, косила красным глазом и подрыгивала ногами: чего стоим? Чего время теряем?

Пока седлали "цыганочку", шли бесконечные репетиции: турецкая конница отступала, грузинская наступала. Чтобы войска не смешались, синхронизировали все с точностью до секунды.

Наконец, мой конь был оседлан, и я обходным путем, - чтобы мама не увидела, - въехал к туркам и затесался поглубже.

- Приготовились к съемке! - скомандовал Михаил Чиаурели. - Камера! Пошли турки!

Мы, турки, поскакали.

- Грузины!

Поскакали и грузины. Впереди грузинского войска - Георгий Саакадзе на белом арабском скакуне.

Я был счастлив. Моя "цыганочка" шла хорошим галопом и ничуть не уступала другим лошадям.

Но перед камерой, в самом центре кадра, "цыганочка" остановилась и стала выпендриваться. Она взбрыкивала и, пытаясь меня сбросить, чуть не стойку делала на передних ногах. А я висел у нее на шее, вцепившись в гриву, шлем съехал на брови, сабля оказалась на спине и била по голове…

- Что за кретин там в кадре?!! - раздался истошный крик оператора.

- Стоп! - закричал в рупор Чиаурели. - Грузины, стойте! Остановитесь!

Но остановить грузинское войско было уже невозможно: прямо на меня несся Георгий Саакадзе. Перед моей выпендривающейся "цыганочкой" его араб вдруг резко затормозил, и великий полководец вылетел из седла.

Что было потом, пропускаем. Почти месяц меня и близко к съемкам не подпускали…

ЛИШНИЕ ПОДРОБНОСТИ

На курсовую работу нам выделили по 300 метров пленки и по одному съемочному дню на каждого. На лекциях я сидел за столиком с Шухратом Аббасовым. Нам было комфортно друг с другом - я не речист, и он молчун, и мы решили объединиться и совместно снять отрывок из "Золотого теленка" Ильфа и Петрова: как Варвара уходит от Васисуалия Лоханкина. (На двоих - 600 м пленки и два съемочных дня.)

Написали сценарий, прохронометрировали - получилось 756 метров. А у нас 600. Пятьдесят процентов уйдет на хлопушки, захлесты и технический брак - это минимум. Пришлось сокращать 256 метров - вычеркивать дорогие нашему сердцу реплики. С трудом втиснулись в 300 м (10 минут). Но снимать мы должны были только по одному дублю.

На актеров денег не было, и мы пригласили студентов Школы студии МХАТ Галю Волчек и ее мужа Женю Евстигнеева. Конечно, мы хотели кого нибудь поопытнее, но у этих было большое преимущество - они были бесплатными.

Снимать мы должны были в какой нибудь готовой декорации, построенной для другого фильма. Но на момент съемок в павильонах "Мосфильма" стояли либо избы, либо дворцовые залы, и нам пришлось сделать выгородку комнаты Лоханкина в коллекторе (зале для складирования). Мы сами притащили и поставили две стенки, сами принесли мебель и реквизит. И начали снимать. (Оператором нам назначили женщину средних лет - Соню Хижняк.)

Первый день прошел очень успешно - сняли 140 полезных метров, потратили 287. Второй день не задался. Начали снимать - забарахлила камера - "салат". Перезарядились - снова брак - соринка. Снимаем крупный план Гали Волчек - в коллектор въехал грузовик, звукооператор требует переснять. Второй дубль у Гали получился хуже, чем тот, испорченный, - Галя настаивает: еще один. А пленка идет. В итоге к концу смены на последний кадр осталось всего девять метров - ровно на один дубль. Снимали не по порядку, а так, как было удобно по свету, и последним оказался кадр из середины: Лоханкин живо вскочил с дивана, подбежал к столу, с криком "Спасите!" порвал карточку и снова улегся на диван.

Проверяли на мне: Шухрат стоял с хронометром, а я вскакивал с дивана, рвал карточку и ложился обратно.

- Семь метров, - сказал Шухрат. - Женя, запомнили? Сделайте все точно так.
- Давайте снимать, - Евстигнеев лег на диван.
Я перекрестился и скомандовал:
- Мотор!

Евстигнеев встал, медленно подошел к столу, порвал карточку, вернулся, лег на диван и пробормотал: "Спасите"… И пленка кончилась.

Погубил фильм, зараза!

- Съемка окончена, спасибо всем, - сказал невозмутимый, как индеец, Аббасов, - пошли, Гия!

И мы, не попрощавшись, ушли из павильона.

Долго шли молча.

- А может, это не так уж плохо? - наконец, сказал Шухрат.
Я свирепо посмотрел на него. Шухрат поднял руки:
- Молчу.

Шухрат оказался прав, - когда в первый раз показывали отрывок, больше всего смеялись именно в этом месте. А Ромм потом даже похвалил эту евстигнеевскую импровизацию:- Хорошо придумали, сделали от обратного. Молодцы!Я посмотрел на Шухрата, Шухрат - на меня, и мы не стали уточнять, чья это идея, - зачем терять время на никому не интересные подробности?Между прочим. В Ярославле снимали выноску окна к сцене "Афоня просыпается в комнате Кати" (фильм "Афоня")… Снимать надо было в пять утра. (Утренний режим - солнце еще не взошло, но уже светает.) По задумке там, за окном, должны были возвращаться со свадьбы молодожены. Но в половине пятого выяснилось, что свадебное платье невесты забыли в Москве. Я уже хотел снимать просто пейзаж, но тут оператор Сергей Вронский показал мне на лошадь, которая тащила телегу с бочкой…- Пусть эта телега проедет, - сказал он.Сняли лошадь.

Первой на этот кадр обратила внимание жена художника Левана Шенгелия Рита.

- Как ты это потрясающе придумал, - сказала она мне после просмотра на "Мосфильме". - Как это точно!
- Что точно? - осторожно спросил я.
- Лошадь! Он делает предложение - а потом лошадь. Вот и Катя, как эта несчастная лошадь, будет тащить груз омерзительного, пьяного хамства и нищеты всю жизнь! Ведь так?
Я скромно кивнул.

Через год "Афоню" показывали в Лос Анджелесе в большом кинотеатре. Рядом со мной сидел классик американского и мирового кино, тбилисский армянин Рубен Мамулян. Когда на экране появилась лошадь с бочкой, раздались аплодисменты. После просмотра я его спросил:

- Рубен, а почему аплодировали, когда появилась лошадь?

Он усмехнулся:

- Не думай, что американцы такие тупые, как пишут ваши газеты. Что тут понимать? Он спрашивает: "Ты замуж за меня пойдешь?" И сразу - лошадь с повозкой. Замужем за ним она и будет, как эта лошадь. Я угадал?

И я опять не стал уточнять. Кому интересны лишние подробности?

КИМ

В ноябре мы с Шухратом были в Краснодаре на практике - на съемках картины Григория Львовича Рошаля "Хождение по мукам". Мама работала там вторым режиссером, а директором картины был Виктор Серапионович Циргиладзе, мой старый знакомый: именно он гонялся за мной с палкой на съемках "Георгия Саакадзе" после случая с "цыганочкой".

Ну что я могу рассказать об этой практике? Съемки как съемки, все это я уже видел не раз. Ярко запомнилась такая картина: вечер, закат, поле, черный силуэт съемочного крана, на нем - человек… Мне даже захотелось про это снять фильм (у меня в жизни так бывало - картинка, а потом фильм. Вертолет на замке - "Мимино", девушка и парень с зонтиком - "Я шагаю по Москве").

С Циргиладзе всегда работал Ким - скромный седой человек с усталым лицом. Мы никак не могли определить его должность. Иногда он носил стул за режиссером, иногда на нем ставили свет, а чаще всего он просто стоял около камеры. Наверное, Ким и сам прекрасно понимал, что без него спокойно могут обойтись, и поэтому очень старался быть полезным.

Снимали сцену "ранение Рощина". Накануне ночью подморозило, и лужи покрылись коркой льда. Николай Гриценко, который играл белого офицера Рощина, предложил эффектный кадр: Рощина ранят, он падает и лицом разбивает ледяную корку. "Снимайте наверняка, - предупредил Гриценко. - Падать буду только один раз".

Настроились, тщательно все проверили.
- Все готовы? - спросил Рошаль.
- Готовы.
- Камера! Начали!

И Гриценко самоотверженно рухнул лицом в лужу. Разбил он щекой лед или не разбил, никто не увидел, потому что тут же с криком "ой, упал!" в кадр вбежал Ким и стал поднимать Гриценко: "Коля, больно?"

Хорошо, что Гриценко в этой сцене был без сабли, а то разрубил бы Кима на кусочки.

И еще у Кима было одно занятие - когда шла съемка с крана, если оператор слезал с площадки, туда сажали Кима - чтобы не нарушалось равновесие.

Как то снимали километрах в тридцати от города, в степи. В Краснодар мы с Шухратом возвращались в "газике" с Циргиладзе. На полпути Циргиладзе спохватился:

- Ребята, а где Ким?
Ким всегда ездил с ним.
- Не знаем.
Развернули машину, поехали обратно.
На фоне заходящего солнца чернел силуэт крана. А на верхней площадке крана, сгорбившись, сидел Ким.
- Ты что там делаешь, болванчик?! - истошно заорал Циргиладзе.
Болванчиками Циргиладзе называл всех. Одних в глаза, других (Рошаля, например) - за глаза.
- Меня забыли, - виновато объяснил Ким.

До войны Ким был большим начальником в нашем кино. Потом от него ушла жена, он запил и пропал. Объявился во время войны в Тбилиси: жалкий, опустившийся… Его случайно на улице встретил Циргиладзе, узнал - и с тех пор они не расставались.

скачать полностью

Категория: Разное | Добавил: kinoru (23.04.2009) | Автор: http://lib.aldebaran.ru
Просмотров: 773 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Хостинг от uCozCopyright http://kinoru.ucoz.ru © 2017