Аграновский В.А. - "Ради единого слова" - Разное - Каталог статей - КиноРУ
Меню сайта
Категории каталога
Разное [73]
Словари [10]
Глоссарий терминов в области цифрового видео Словарь видеоэффектов и др.
Съёмка [35]
для начинающих
Сценарий [55]
Учебники, статьи по драматургии и др.
Режиссура [31]
Операторская работа [59]
Свет, коипозиция
Актерское мастерство [17]
Монтаж [49]
Звук [14]
Спецэффекты [14]
История кино [50]
Оборудование [18]
Программы [5]
Рецензии [5]
Интервyou [34]
Анимация [1]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта





stat24 -счетчик посещаемости сайта


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Понедельник, 20.02.2017, 02:50ГлавнаяРегистрацияВход
КиноРу
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Статьи » Разное

Аграновский В.А. - "Ради единого слова"
М.: Мысль, 1978. 168 с.  Журналист о журналистике
 

У каждой профессии есть свои секреты. Что такое "тема" и откуда она берется? Как вырабатывать концепцию? Какова должна быть тактика журналиста при сборе материала для очерка? Есть ли тайна искусства беседы? Откуда взялась пресловутая проблема "первого абзаца"? Все эти и многие другие вопросы, связанные с журналистским мастерством, составляют содержание данной книги.

ВВЕДЕНИЕ

Тема нашего разговора - "кухня" журналиста, то есть технология его творчества. Должен, однако, оговориться: в основе любой творческой профессии, в том числе и нашей, лежит природный дар, отсутствие которого восполнимо разве что самоотверженным трудом и безмерной любовью к делу, но никак не только знанием технологии.

 

Прошу понять меня правильно: я вовсе не отпугиваю от журналистики молодых мечтателей. Говоря о необходимости природного дарования, всего лишь подчеркивают безусловный примат таланта над технологией, определяя таким образом удельный вес секретов мастерства в профессии газетчика. Вместе с тем известно, что многие люди, проявившие способность к журналистике, попадают в число "несостоявшихся". Почему? Потому, думается, что их талант не подкреплен техникой исполнения. Стало быть, верно и то, что в журналистику надо идти по призванию, которое есть дитя таланта, но верно и то, что одних природных способностей мало, их нужно подкреплять знанием технологии.

Какую "Америку" я открыл? Никакой. Сказал лишь вслух о том, что каждый знает "про себя".

Теперь о мастерстве. Наша профессия, по праву считающаяся одной из древнейших в мире, до сих пор лишена того, что называют "школами". Мы н яе можем, к примеру, как вокалисты, похвастать наличием своей школы, подобной "миланской" или "свердловской" оперной школе, "классическим" или "современным" направлением. У нас все едино. Методология работы отдельных ярких индивидуальностей пока еще основательно не изучена, не осмыслена, не обобщена. Мы, рядовые газетчики, недостаточно хорошо знаем наследство, оставленное "звездами первой величины", и еще слабо пользуемся секретами их мастерства.

Быть может, я излишне драматизирую положение? Но глянем в таком случае, как ведется вузовская подготовка журналистских кадров. Такой предмет, как мастерство, или отсутствует в курсе преподавания, или дается студентам, но далеко не на достаточно высоком уровне. Если учесть, кроме того, что пополнение приходит в журналистику и "со стороны" - бывшие инженеры, юристы, врачи, педагоги, то позволительно спросить: какую профессиональную подготовку они получают? Их учит, как правило, собственная газетная практика, и учит медленно, трудно, затягивая процесс созревания.

Ну а столпы современной журналистики, умудренные опытом и "все  познавшие"? Они кажутся молодым газетчикам статуями на постаментах - молчаливые и недоступные. Как рождается их замысел, где они "берут" тему, каким образом собирают материал, как беседуют с героями очерков, думают ли о сюжете и композиции, как пишут и как сокращают написанное в газетной полосе, короче говоря - какова технология их творчества? Все это для нас тайна за семью печатями. И не потому тайна, что они нарочно скрывают секреты мастерства, а потому, что даже им некогда "остановиться и оглянуться" из-за высочайшего темпа газетной жизни, из-за вечной текучки, которая "заедает". Иные из них ни у кого не учились, меж тем отсутствие учителей, как известно, наказывается отсутствием учеников.

Десятки центральных, сотни республиканских и областных, тысячи районных газет - это же огромная армия опытных творческих работников! Почему бы не подумать им о будущем, о смене, идущей вслед за ними? Неужто не способны они, более или менее "старые" журналисты, дать молодым полезные советы? Неужели и сами не верят в возможность взаимного обогащения?  Давно пора журналистам обмениваться опытом, делая это публично и оставляя "печатные" следы обмена. Начало, кстати говоря, уже положено: недавно вышли в свет "Как я работал над "Неделей" Ю. Либединского, "Заметки писателя о современном очерке" В. Канторовича, "Рождение темы" Е. Рябчикова, "Двадцать пять интервью" Г. Сагала, напечатаны интереснейшие статьи на эту тему в "Журналисте" и т. д.

К этой же серии можно условно отнести и размышления о журналистском мастерстве, предлагаемые в данной книге. Размышления, основой которых стали беседы, лекции, прочитанные автором в Высшей комсомольской школе при ЦК ВЛКСМ и ставшие предметом обсуждения, жарких споров в аудитории, что еще раз подтвердило необходимость подобных "размышлений вслух" о нашей профессии. Минимум теории, максимум практики - таково намерение автора. И никаких претензий на обязательность применения описываемых методов, на непорочность суждений. Задача куда скромнее - разбудить интерес у начинающих журналистов к серьезному отношению к технике работы. Кроме того, если удастся, автор не прочь "разозлить" коллег, в том числе корифеев пера, вдохновив их таким образом на продолжение разговора.

И последнее. Речь в этой книге коснется технологии работы, характерной главным образом для очеркистов и публицистов, хотя автор не скрывает надежды на то, что некоторые положения, им высказанные, примут на свой счет и представители других газетных жанров. Тем не менее оговорку эту следует полагать существенной. Дело в том, что по сравнению с репортажем, зарисовкой, интервью, эссе, статьей, информацией и даже фельетоном очерк занимает в газете особое место, а очеркисты - несколько привилегированное: им и командировку дают не на один день, и времени на "отписку" побольше, и с размерами на полосе не очень скупятся. Объясняется ли это тем, что очерк считают в газете более важным жанром, чем, положим, репортаж? Нет, автор, так не думает. Более того, он знает, что "хлебом журналистики" является информация, без которой ни одна современная газета не обходится, а очерк - это скорее "деликатес". Однако трудностей со сбором материала для очерка, как и с его написанием, все же побольше, чем с любым другим жанром. Кроме того, не зря газетная практика выдвигает в очеркисты людей, предварительно прошедших богатую школу репортажа и сбора информации. И так складывается жизнь журналиста, что "право на очерк" он как бы "зарабатывает" долгим и самоотверженным трудом на других газетных направлениях.

 

Так или иначе, говоря главным образом о технологии работы над очерком,  автор ни в коей мере не желает принижать значения прочих газетных жанров, тем более что все они имеют свои вершины мастерства и своих замечательных исполнителей.

ДЕЛО, КОТОРЫМ МЫ ЗАНИМАЕМСЯ

 

Стертые границы документалистики. "...Так как я не красноречив и даже не великий писатель, то, не рассчитывая на свой стиль, я стараюсь собрать для своей книги факты"1. Стендаль, которому принадлежат эти слова, в силу своего истинного величия мог позволить себе подобное кокетство. Нам же следует точно знать наше место в литературе, чтобы работать на уровне предъявляемых к журналистике требований и не искать снисхождения читателей по части художественной. Тем более что за последние десятилетия документалистика, обретя невиданную популярность, стала успешно конкурировать с беллетристикой. Явление это феноменальное, - впрочем, ему есть, вероятно, объяснение, - и не учитывать его нельзя.

 

Что сегодня читают и смотрят в мире? Мемуары Г. Жукова, "Аэропорт" А. Хейли, "Дневные звезды" О Берггольц, "Ярче тысячи солнц" Г. Юнга, "Брестскую крепость" С. Смирнова, дневник А. Франк, "Солдатские мемуары" К. Симонова, "Ледовую книгу" Ю. Смуула, "Обыкновенное убийство" А. Капоте, "Павшие и живые" в театре на Таганке, "Закон Паркинсона" и публицистику У. Тойфлера, "Обыкновенный фашизм" М. Ромма - список можно продолжить. Кино, театр, телевидение "ударились" в документалистику. Изобретен метод "скрытой камеры", который называют еще "подглядыванием в замочную скважину", что более характерно для натурализма, нежели для реализма, но это тот самый нормальный перегиб, свидетельствующий о том, что процесс идет, явление имеет место. Художники куда чаще, чем прежде, предпочитают "Девочке с персиками" героиню труда Имярек в яблоневом саду. Композиторы пишут документальные оперы. На сцене МХАТа горят мартены, еще чуть-чуть, и актеры, играющие в "Сталеварах", будут выдавать готовую продукцию. И прозаики, прекрасно чувствуя новые веяния, стали рядить добрую, старую беллетристику в документальную тогу, ища более надежный и короткий путь к читателю. В. Богомолов снабжает повесть "В августе сорок четвертого..." вымышленными документами, сделанными "под" реальные, Е. Евтушенко пишет "Братскую ГЭС", В. Солоухин - "Каплю росы" и "Владимирские проселки", А. Вознесенскийпредваряет стихи документальными прозаическими вступлениями и комментариями, приближая поэзию к "факту".

 

Чем вызвана документализация литературы и искусства? Трудно назвать все причины, но кое-какие позволю себ е отметить.

Во-первых, изменился читатель. Вырос его интеллектуальный уровень, читатель стал образованнее, культурнее, он может во многом разбираться сам, только ему нужно дать документ, информацию - дать пищу для ума. В силу именно этой причины наметилась "всеобщая тяга к объективности"2, как сформулировал явление публицист и переводчик Л. Гинзбург.

Во-вторых, нельзя не учитывать научно-технической революции, которая привела к развитию средств связи, к совершенству киноаппаратуры, магнитофонов, фото- и телеаппаратуры. Все это не только способствует фиксации событий, но и буквально толкает к этому, дает необычайный фактический материал, делающий фантазию бессмысленной, а обилие острейших жизненных ситуаций и сюжетов - фактом.

В-третьих, если характерным признаком документализма было когда-то, по выражению Е. Дороша, "писание с натуры", то, возможно, сегодняшняя "всеобщая документализация" есть нормальное и естественное развитие реализма как творческого метода? То есть в сравнении с "минувшим реализмом похожести" нынешний реализм должен быть "документальным"? Впрочем, это теоретический вопрос, в дебри которого лезть не имеет смысла, но и не наметить его тоже нельзя: а вдруг кого-то толкнет на размышления!

В-четвертых, читатель в какой-то степени "изголодался" по дневникам и документальным свидетельствам о временах и исторических событиях малоизвестных и некогда даже скрытых. Целое поколение людей еще не забыло войну. а сколько молодых граждан проявляют интерес к прошлому... Какова судьба десанта в Керчи, кто такой партизанский легендарный "Батя", каковы подробности Нюрнбергского процесса, как действовал в тылу врага Кузнецов, каким образом удалось спасти "золотой эшелон" во время гражданской войны - сколько тайн, вынужденных секретов становятся сегодня явными!

Что же получается? Авторитет и сила документа привели к тому, что даже "чистые" прозаики не могут устоять перед искушением замаскировать беллетристику "под" документ. Отсюда сделаем предварительный вывод о том, что границы между прозой и журналистикой стираются. Не только рядовому читателю, но и летературоведу, думается, не всегда легко распознать, имеет ли он дело с рассказом или очерком, поскольку проза может основываться на реальном факте, а очерк - не пренебрегать вымыслом.

 

Что же волнует современного читателя? Его волнует не то, какими средствами пользуются литераторы, а к какому результату приходят. Старый спор о "допустимой степени художественного обобщения", как говорят специалисты, то есть спор о величине вымысла, возможного в очерке, сегодня не кажется мне актуальным. Важно другие: верит или не верит читатель в то, о чем повествует автор. если верит, ему безразлично, как называется публикация - очерком или рассказом.

  

У Л. Н. Толстого в "Войне и мире" есть сцена, в которой действуют исторически реальные герои - Кутузов, Барклай, Багратион и другие - и герои вымышленные, например девочка, сидящая на печке во время знаменитого Совета в Филях. Что это такое с точки зрения жанра? Кутузов - художественное осмысление реального образа, девочка - художественный образ в чистом виде, всего лишь претендующий на реальность существования. А в итоге? Достоверный сплав, которому мы, читатели, верим.

 

Можно продолжить перечень авторов из далекого и близкого прошлого, заложивших основы подобной литературы. В этот перечень вошли бы А. Радищев с "Путешествием из Петербурга в Москву", А. Пушкин с "Капитанской дочкой", Ф. Достоевский с "Записками из мертвого дома", Г. Успенский с "Нравами Растеряевой улицы", А. Чехов с "Островом Сахалин", А. Гончаров с "Фрегатом  "Паллада", Д. Рид с "10 днями...", А. Серафимович с "Железным потоком", Д.  Фурманов с "Чапаевым", А. Макаренко с "Педагогической поэмой", Н. Островский  с "Как закалялась сталь", А. Фадеев с "Молодой гвардией", Б. Полевой с  "Повестью о настоящем человеке", В. Овечкин с "Районными буднями" и т. д.

 

Беллетристика все это? Документалистика? Волнует ли нас, читателей,  мера вымысла в подобных произведениях, если степень их достоверности выше  всяких "норм"?

"Начиная с Мертвых душ Гоголя и до Мертвого дома Достоевского, - писал  Л. Толстой, - в новом периоде Русской литературы нет ни одного  художественного произведения, немного выходящего из посредственности,  которое бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы или повести"3.

 

Л. Толстой, вероятно, имел в виду традиционную форму, но, к сожалению,  не развил мысль дальше и не сказал, по какой причине в нее не укладывались  прозаики и поэты. Будет ли натяжкой, если предположить, что именно обращение  к документу мешало им "уложиться"? А если шире, то стремление к высокой  степени достоверности произведений, которая достигается за счет  максимального приближения к реальной жизни? Во всяком случае представленный  перечень имен и произведений (как понимает читатель, далеко не полный) свидетельствует, во-первых, о возможности такого предположения, и, во-вторых, о давних и прочных традициях обращения русских литераторов к документу.

Нет, не сегодня родилась - не знаю, право, как лучше назвать - документальная проза, или художественная документалистика. В силу определенных исторических причин она могла иметь взлеты и падения, стало быть, надо считать, что нынче документалистика всего лишь возродилась. Не на пустом месте, а имея свои законы и традиции, сложившиеся давно.

В. Шкловский прав, когда говорит, что "деятели искусства опираются на творческий опты предшествующих поколений. на существующую форму, наследуют их. Но в старой форме не всегда можно выразить новое содержание. Тогда и возникают поиски новой формы, способной выразить новое содержание. Старая форма не остается неизменной, а видоизменяется, новаторски развивается, обогащается. Действительные причины этих поисков всегда коренятся в новом содержании"4.

Почему появилась в нашем обществе потребность в новом содержании документальной литературы, мы уже говорили. Популярность такой литературынесомненна. Печально лишь то обстоятельство, что, увлекаясь теоретическими спорами о месте и значении художественной документалистики, далеко не все очеркисты ощущают свою органическую связь с беллетристикой, из-за чего не используют великого наследия прошлого.

Добавлю к сказанному, что лично мне глубоко импонирует отношение к прозе как к родственному литературному виду. Подобно тому как на стыке двух наук совершаются наиболее выдающиеся открытия - а "зеленая улица" сегодня лежит непросто перед физикой или химией, но перед астрофизикой, биохимией, геофизикой и т. д. - подобно этому, быть может, на стыке прозы и документалистики и рождается новый вид литературы, способный обеспечить истинный расцвет, дать наивысший уровень достоверности и точно соответствовать возросшим требованиям современного читателя.

 

Домысел и вымысел. Однако разговор о мере вымысла в документалистике не лишен основания, не снят с повестки дня. Напротив, проблема вымысла, но уже не как критерия, а как инструмента для познания и осмысления действительности, встает еще острее, нежели прежде.

Говорят, правда одна, многих правд не существует. И тем не менее из одних и тех же фактов-кирпичиков разные авторы могут построить разные дома. "Ведь даже два фотографических аппарата," - писал Е. Дорош, - "в руках двух фотографов дадут не совсем одинаковые изображения одного и того же, в одно и то же время снятого предмета"5. Отчетливо представляю себе нескольких литераторов, истинно талантливых, каждый из которых по-своему напишет портрет одного героя; и столь же ясно вижу невзыскательного к себе писателя, способного десять героев нарисовать на одно и то же лицо.

 

В ноябре 1968 г. "Комсомольская правда" опубликовала мой очерк "Искатели"6. В нем шла речь о молодом инженере-конструкторе Анатолии Пуголовкине, работающем на автозаводе имени Лихачева. С момента публикации минуло полтора года, и вот однажды мне в руки попадает белорусская республиканская молодежная газета с очерком под названием "Начало". В нем речь идет о молодом человеке - инженере-исследователе Минского автозавода Василии Дыбале. У меня в очерке: "Через какое-то время Анатолий вызовет у потомков не меньший интерес, чем тот, который испытываем мы сами к рядовым представителям прошлых поколений. Внукам и правнукам тоже захочется знать, как он выглядел, о чем думал, как работал, какие пел песни и какие строил планы..." Очерк "Начало" имел такой вступление: "Возможно, через какое-то время Василий Дыбаль вызовет у потомков не меньший интерес, чем тот, который испытываем мы сами к рядовым представителям прошлых поколений. Внукам и правнукам тоже захочется знать, как он выглядел, о чем думал, как работал, какие пел песни и какие строил планы..."

Ну ладно, бывают совпадения. Смотрю дальше. Мой очерк разбит на маленькие главки: "Внешний вид", "Черты его характера", "Образ его мышления", "Как он работает", "Его духовный мир" и т. д. "Начало" также состоит из небольших главок: "Внешний вид", "Черты его характера", "Образ его мышления"... Ну что ж, и такое возможно. А посмотрю-ка, что "внутри" материала - ведь герои-то разные! Читаю и не верю своим глазам. У меня: "Было время, Анатолий Пуголовкин думал, что от него и от таких, как он, ничего не зависит..." В очерке "Начало": "Было время, Василий Дыбаль думал, что от него и от таких, как он, ничего не зависит..." У меня: "А читает Анатолий, честно говоря, мало. Разумеется, газеты, журналы - это да. А книги редко: нет времени. Но если уж читает, то отдает предпочтение документальной прозе, а не "бытовому роману", делая исключение только для классиков". В "Начале": "А читает Василий, честно говоря, маловато. Разумеется, газеты, журналы - это да. А книги редко: нет времени. Но если уж читает, то отдает предпочтение документальной прозе..."

 

Короче, чистый плагиат, и очень редкий в очерке. Подставлена фамилия другого реально существующего человека, а все остальное - слово в слово .Разные герои, а все у них одинаково, одно и то же читают, одно и то же едят, озабочены одними проблемами, успехи одни и те же, говорят одинаковые слова и думают "тютелька в тютельку". При этом автор "Начала" не боится не только самого плагиата, но, вероятно, и разоблачения - ни с моей стороны, ни даже со стороны Василия Дыбаля и его ближайшего окружения!

 

Мне бы гордиться: и я сподобился, вышел в "классики", если цитируют. А тут еще в одном уважаемом издании, прослышав о плагиате, предлагают "пригвоздить" публично автора "Начала". Я не только сам отказался писать разоблачение, но и других просил не делать этого. Потому что не гордиться нужно, а краснеть: написал своего героя так, что получился не образ, а"костюм", пригодный на любую фигуру! Выходит, не заметил я в Анатолии Пуголовкине ничего такого, что "не налезало" бы на Василия Дыбаля. Но истинная типизация достигается, как известно, не за счет стереотипа, который можно выдумать, а за счет выявления непридуманных индивидуальных черт. Факт - попробуй, укради! А вымысел - сколько угодно...

История поучительная. Возможно, я слишком строг к самому себе, и в данном случае справедливее было бы говорить о беспардонности молодого автора республиканской газеты. Но надо выносить и для себя уроки из чужих ошибок. Какие же уроки я вынес? Во-первых, пользуясь вымыслом, нельзя отрываться от действительности на такое расстояние, которое ведет к усредненности образа, к стереотипу, вредит правде и достоверности. Во-вторых, домысливать - не значит врать, вымысел и домысел проявляют себя в отборе фактического материала, в осмыслении события, в эмоциональном настрое автора, в его позиции. Наконец, в-третьих, уровень способностей автора, его профессионализм играют не последнюю роль в достижении неповторимой достоверности материала. Плохо написанный очерк куда легче плагиировать, нежели исполненный талантливо!

  

Однажды М. Галлай остроумно сказал: "Документальная повесть есть такая повесть, в которой выведены вымышленные персонажи под фамилиями действительно существующих людей"7. В этой шутке содержится рациональное зерно: художественная документалистика не сковывает, а, скорее, развязываетфантазию автора! Роман о безногом летчике, согласитесь, выглядел бы неправдоподобным, а документальная повесть, в которой по сути дела выведен "вымышленный герой, но под фамилией действительно существующего человека" (всего лишь одна буква изменена - Маресьев вместо Мересьева!), воспринимается нами как истинная правда.

 

Да, автор имеет право на вымысел и домысел, на преувеличение, основанное, если хотите, на интуиции, и нелепо было бы это право отрицать. Даже в тех случаях, когда он ведет почти научное исследование факта, когда оперирует цифрами и "данными", он вправе домысливать, потому что наша мысль. как писал М. Горький, "измеряя, считая, останавливается перед измеренным и сосчитанным, не в силах связать свои наблюдения, создать из них точный  практический вывод"8, - вот тут-то и должна помочь интуиция, найдя свое выражение в домысле.

 

Правы классики, утверждая, что без выдумки нет искусства. Но выдумка выдумке рознь. "Солги, но так, чтоб я тебе поверил", - сказано у поэта .Домысливать "правдиво", чтобы читатель верил, - дело нелегкое, напрямуюсвязанное с чувством меры, с самодисциплиной, со способностью автора самоограничиваться.

 

В моей практике есть несколько случаев работы над "чистой" прозой: рассказ "Обелиск", повести "Шестеро, как они есть", "Остановите Малахова!". Все это написано на достоверной основе, и я, работая над прозой, "до последнего" сохранял фамилии прототипов, хотя и знал, что в итоге изменю их. Такое скрупулезное отношение к фактам, такой процесс написания дисциплинировали меня. ограничивали в грубом вымысле, давали толчок к художественному осмыслению событий. Как говорится, хлеще, чем жизнь, ни однаголова не придумает. Зачем же в таком случае напрасно утруждать себя ничем не ограниченным выдумыванием?

 

Подводя итог, сделаем следующие выводы.

 

Подобно тому как прозаики стали все чаще обращаться к документу, очеркисты все чаще обращаются к приемам работы прозаиков. Составными очерка являются язык, композиция, пейзаж, диалог, портрет и т. д. М. Горький в свое время писал о трех элементах художественного произведения: о теме, языке и сюжете9. Художественная документалистика с ее нынешним обновленным содержанием не может, мне кажется, обходиться без тех же трех элементов.

Документалисты живут с прозаиками по одним творческим законам и  пользуются одними творческими методами. Однако, полагаю, есть между ними существенные различия, касающиеся главным образом масштабности тем, фундаментальности исследования и величины публикаций. Беллетристы - это, если угодно, "долговременные огневые точки"; очеркисты - подвижнее, оперативнее, они откликаются быстрее, но звучат кратковременнее. Если писатели "изображают, - по выражению Чернышевского, - вообще, характеристическое"10, то газетчики ставят вопросы относительно частные, размышляя над актуальными проблемами дня. В "Поэтике" Аристотеля выражена мысль о том, что историк и поэт "различаются не тем, что один говорит стихами, а другой прозой. Разница в том, что один рассказывает о происшедшем, а другой о том, что могло бы произойти"11. Допуская условную аллегорию, готов поставить на место историка журналиста, а на место поэта - писателя, оценив таким образом некоторую разность их задач.

 

Наконец, ставя конкретные вопросы, газетчики опираются на конкретный адресный материал. Известинец А. Д. Аграновский (мой отец) писал в 1929 г. в предисловии к своей книге "Углы безымянные":

 

"Автор - газетчик. Этим определяется характер настоящей книги.

Писатель может (ему разрешается) купить на первом попавшемся вокзале билет, уехать в неизвестном направлении, сойти неизвестно на какой станции, нанять подводу и гнать лошадь, пока она не пристанет. В ближайшей деревне писатель узнает, что, кроме людей, в деревне есть скот, машины, классовая борьба, налоги, комячейка, и, выбрав этот уголок своей резиденцией, он приступит к писанию.

Получится книга о деревне, возможно, столь интересная, что о ней заговорит страна, мир. И сколько бы писатель ни клялся, что он писал об одной деревне, ему не поверят. Читатель не замедлит обобщить его выводы. Таков удел художника.

Мы, газетчики, работаем иначе. Пусть наши статьи и фельетоны не попадают в "мировую историю" (они только сырье для историка), но когда мы пишем: "Сидор", читатель знает, что мы беседовали с Сидором, а не с Петром; когда мы говорим, что были в деревне Павловке, никто не сомневается, что речь идет о Павловке, а не о Федоровке...

 

Газетчик - чернорабочий литературы, он непосредственный участник сегодняшнего строительства....

 

Как видите, задачи совершенно ясны и точны. Мы говорим об одной волости, мы пишем о ней, "какая она есть" сегодня и какие требования предъявляет она к нам и мы к ней на данный отрезок времени"12.

Поскольку главная задача художественной документалистики - участие в формировании общественного мнения, а также необходимость будить общественную мысль, логично добавить к сказанному, что будить мысль можно только с помощью мысли. "Хорошо пишет не тот, кто хорошо пишет, а тот, кто хорошо думает" (А. Аграновский)13. Действительно важно количество мыслей на квадратный сантиметр текста. Расскажу в связи с этим весьма поучительную историю. Дело было во время войны. Герой истории - ныне довольно известный журналист, фамилию которого не называю только потому, что не уверен, насколько точно изложу событие, - работал во фронтовой газете. И вот однажды, вернувшись измученный и усталый с передовой, он написал в номер маленькую информацию и лег спать. Заметка была примерно такая: "В ночном бою за высоту у деревни А. рота под командованием старшего лейтенанта М. уничтожила около батальона фашистов, столько-то боевой техники и захватила в плен столько-то вражеских солдат. В сражении отличились..." и т. д. Вскоре уснувшего корреспондента разбудил редактор газеты и сказал: "Умоляю тебя, соберись с силами и быстренько сделай из информации очерк, у нас давно не было очерка!" Повертев в руках уже отпечатанный на машинке текст, молодой журналист почесал затылок, подумал, потом от руки дописал несколько слов и вновь, укрывшись шинелью, лег спать, уверенный в том, что дел сделано.Редактор потрясенно читал: "Тихо мела поземка... В бою за высоту у деревни А. рота под командованием старшего лейтенанта М. уничтожила..." С тех пор в этой фронтовой газете, а с ее легкой руки и во многих других слово "очерк" было изъято из лексикона. Когда корреспонденты отправлялись на задание, они спрашивали редакторов: "С "поземкой" писать или без "поземки"?" - "Репортаж!" - заказывали реакторы. "А, может, лучше "с поземкой"? - стало быть, очерк.

  
 

скачать поллностью

Категория: Разное | Добавил: admin (27.03.2009)
Просмотров: 696 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Хостинг от uCozCopyright http://kinoru.ucoz.ru © 2017